Николай Даниилович (Ник) Перумов -- ленинградец, по специальности биолог. Впервые он стал известен в 1993 году, когда выпустил в свет «свободное продолжение» трилогии «Властелин колец» Джона Р. Р. Толкина. Это продолжение раскололо любителей фэнтези надвое -- одни сочли его работу свежим и интересным материалом, другие до сих пор клеймят Перумова как эпигона. С 1998 года Перумов живет в США, где работает биологом, но постоянно приезжает в Россию.

-- Вы представили в России свою очередную книгу. Она чем-то отличается от предыдущих?

-- В романе «Терн» я представляют новый тип героя. Если раньше я пытался писать о личности, мягко говоря, сложной в моральном отношении, совершающей морально неоднозначные поступки, то сейчас я взял в качестве героя персонажа, который готов умереть, но не отступиться от своих принципов. Я называю эту книгу опровержением принципа «меньшего зла».

-- С чего решили взяться за такого героя?

-- Десять лет я работал над совершенно иным типажом -- и доработал его до кристальной ясности для меня самого. А сейчас нам нужен другой моральный тренд. Нам нужны люди, которые не понесут взятку в высокий кабинет. Даже если у них будут ее вымогать. Люди, которые не дадут на лапу постовому ГАИ. А если нарушили, то пойдут и заплатят штраф в сберкассу. Мне проще отдать инспектору сотню, но я не буду этого делать.

-- Если бы инспектор ГАИ не брал взятки, то и проблемы бы такой не было.

-- Сейчас наш самый главный вопрос -- не отсутствие в государстве денег, умелых рук или умных голов, а нехватка именно моды -- назовем это так -- поступать морально. Поступать прилично. Поступать в соответствие с общепринятыми ценностями, над которыми мы вроде как смеемся, но на самом-то деле эта этика выработана логикой выживания общества.

И сейчас выживание нашего общества требует, чтобы в ответ на недвусмысленное требование «конвертика» человек бы его не давал. Писал бы в Следственный комитет. Жаловался президенту. Обращался в международный суд -- но не давал бы этой взятки.

-- Как вы оцениваете будущее России через десять лет?

-- Десять лет назад -- весной 1997 года -- я был профессиональным писателем. Ничто тогда не предвещало беды, а через полтора года случился дефолт. Так что делать прогнозы -- дело неблагодарное. Но если нынешний тренд сохранится, если нефтяных денег, которые идут в страну, станет столько, что власть имущие, допущенные к распределению, наконец-то захлебнутся своими джипами и дворцами с золотыми унитазами. Тогда деньги начнут-таки просачиваться «к основанию пирамиды». Это уже идет сейчас -- когда я приезжаю, я вижу многих своих друзей, все-таки уже не бьющихся в таком отчаянии, как это было после дефолта. Я смотрю на будущее с оптимизмом, я собираюсь вернуться в Россию -- к сожалению, не завтра, но вернуться. Я думаю, что все будет «как сейчас», но несколько получше. Как стало получше по сравнению, например, с 2000 годом. Но этот процесс идет все же не «благодаря», а «вопреки».

-- А общество удовлетворится теми капельками, которые «просачиваются к основанию»?

-- Мне кажется, что мы выплеснули нашу революционную ярость в XX веке. Потрясения 30-х, 50-х, 60-х -- вспомним события в Новочеркасске! -- не вызвали революцию, хотя чем те выступления принципиально отличались от волнений нескольких сотен людей в запасных полках, которые перетекли в Февральскую революцию?

-- А что случилось? Не осталось в России пассионариев?

-- Я не разделяю эту теорию Льва Николаевича Гумилева, но возможно, что понесенные нами огромные потери -- Первая мировая, Гражданская война, эмиграция, Вторая мировая, общая неустроенность -- все-таки выбили у нас слишком много людей. Поэтому включился какой-то механизм самозащиты, который нашел свое выражение во фразе «Лишь бы не было войны!».

-- Вы считаете, что людям достаточно одного благополучия?

-- Я не считаю, что благополучие -- это плохо. Люди натерпелись -- особенно в последние двадцать лет. И я не говорю про себя. Мне повезло, что я имею конвертируемую специальность, которая востребована там, где я ныне живу. В Америке. Но как быть тем десяткам миллионов, которые оставались тут все это время и боролись?

-- А с Петербургом что будет?

-- К сожалению, меня очень огорчает то, что я вижу здесь. Я не могу в открытую сказать то, что я думаю... это подпадает под закон об экстремизме. Но эти зияющие рваные раны на теле Невского, закрытые фанерными щитами...

-- Что делать? И кто виноват?

-- Кто виноват -- понятно. Виноваты те, кто заносят в нужные кабинеты конверты, дипломаты и коробки из-под ксероксов. Виноваты беспринципные люди, которые делают на этом деньги и продают свою совесть. Тут я не сказал ничего нового, это общемировая тенденция, но свободная пресса не имеет над этим никакой власти. Свобода прессы просто означает, что есть несколько группировок, конкурирующих за доступ к медийной кормушке и, скажем, к возможности инициировать судебные процессы против конкурентов, прикрываясь благородным лозунгом «свободы слова».

-- Значит, все разговоры о том, что российский бизнес становится цивилизованным, -- это неправда?

-- Нет, почему же. Например, книжный бизнес, с которым мне приходится тесно сталкиваться, вполне открыт и цивилизован. Но в остальных отраслях -- люди идут по пути наименьшего сопротивления. Ес

-- И молодые «пиявки» не захотят сменить прежних?

-- Я с оптимизмом смотрю и на молодое поколение. Сейчас у власти люди, которые в советское время клацали зубами, переплачивая фарцовщикам огромные деньги за джинсы. Сейчас они с большим трудом останавливаются. Те, кто идет им на смену, не таковы.

Cсылка на источник