Какими достопримечательностями своего родного города гордится петербуржец? Прежде всего знаменитыми шедеврами архитектуры – Адмиралтейством, Смольным собором, Зимним дворцом, Аркой Главного штаба...

А вот наш гость считает, что уникальность старого Петербурга создают не столько признанные шедевры, сколько здания рядовой застройки. Уверен он и в другом: реставрируя старинные памятники, нельзя лишать их признаков старины. И если древнее здание выглядит сегодня как новенькое, это верный признак неудачи реставраторов.

– Михаил Исаевич, вы являетесь заместителем директора петербургского института «Спецпроектреставрация», и первый вопрос именно из этой области. Говорят, что питерская школа реставрации лучшая в мире, тем более после гигантского опыта послевоенного восстановления. Так ли это?

– Непростой вопрос. Послевоенное воссоздание сыграло с нами злую шутку. Ведь что такое сегодня Екатерининский или Петергофский дворцы? Копии, которые включили в себя подлинные сохранившиеся части, в основном стены.

Ленинградская школа реставрации выросла на воссоздании, то есть на имитации, пусть весьма точной. И в этом отношении наши реставраторы очень преуспели, честь им и хвала.

Но как быть теперь, когда раны войны залечены?

Помните, вокруг реставрации Меншиковского дворца велись не так уж давно горячие споры: стоит ли возвращать кровлю с переломом или поэтажный ордер на фасаде? Победил принцип возвращения к первоначальному облику. Теперь Русский музей настаивает на строительстве Большой оранжереи в Летнем саду, хотя она исчезла еще в конце XVIII века и данных о ней сохранилось абсолютно недостаточно, да и сам сад с тех пор претерпел существенные изменения.

Так вот, общепризнанный принцип научной реставрации совершенно иной. Он основывается на знамени

– Получается, очень многое, что делали после войны, идет вразрез с научным принципом: с Гостиного двора или дома Энгельгардта убирали позднейшие наслоения, возвращая простоту классицизма.

– Иногда следование принципу максимального возвращения к первоначальному облику приводило к драматическим, если не к трагическим, результатам. Не только в нашем городе. Большинство древних церквей в Новгороде и Старой Ладоге лишилось поздних классицистических колоколен, хотя они возникали не случайно, ибо по мере роста городов храмы были не очень видны и колокольни брали на себя градостроительную роль доминант.

– Но бывало же, когда шедевр великого зодчего позже достраивал архитектор уровнем пожиже. Не резонно ли вернуть памятнику первоначальный, более достойный что ли, вид?

– Определение «достойный – недостойный» очень субъективно. И даже если последующие наслоения слабее, все же это этап в жизни памятника, это отражает изменение его функции, изменение вкусов.

«Обдирать», как говорят реставраторы, весь поздний фасад и возвращаться к более раннему облику, с моей точки зрения, неправильно. В старом слое всегда многое изменено и утеряно, а потому неизбежны переделки, докомпоновки, обращения к аналогам...

Дом Безбородко напротив Почтамта, где ныне находится Музей связи, тоже хотели вернуть к старому облику, чтобы был чистый Кваренги, убрав как менее ценное эклектичное оформление фасадов 1870-х годов. Остановило то, что современный интерьер не стыковался с первоначальным обликом здания. В конце концов пошли по правильному пути: восстановили лишь фрагмент старого здания – вы видите его, когда идете по Почтамтскому переулку. Это напоминание о Кваренги, а остальное – подлинные, хотя и не первоначальные фасады малоизвестного архитектора Любимова.

– А есть ли современные примеры бесспорного фиаско реставрации?

– Есть, конечно. Думаю, что это дом Шиля на углу Вознесенского и Малой Морской... Вызывает опасения рядом стоящий дом Лобанова-Ростовского, по которому сейчас ведутся обширные работы.

– ...Боялись ведь, что дом Шиля вообще погибнет. И понятно, что согласились с условиями инвестора.

– В таких случаях можно и нужно ставить перед инвестором свои условия. Инвестору, конечно, проще снести дом, пообещав: «Сделаю в точности, как было». (В Москве добавляют: и даже лучше.) И вот вам лишь один пример: угловой дом, уже снесенный, на углу улицы Восстания и Невского проспекта. Не шедевр архитектуры, потому город и пошел навстречу инвесторам, но при условии, что фасад будет воссоздан в точности, хотя там можно и нужно было сохранить фасадные стены. Сейчас образовавшийся пустырь закрывает панно, которое показывает, что внизу здания будут оконные витрины, которых не было; наверху – терраса, которой тоже не было. Будет просто новый дом, чем-то напоминающий прежнее строение. Заодно снесли и соседний дом № 114 по Невскому, а это ведь классицизм, вновь выявленный памятник... Подлинное заменяется на театральную декорацию. Это главная проблема сегодня. Но есть и обнадеживающий опыт – это реставрация Петровских ворот, где тщательно укрепляют старые камни, а новые, если их установка необходима, не подгоняют «под старину»...

– А если бы дом снесли, но затем восстановили в точности «как было», – вас как специалиста это тоже вряд ли бы устроило?

– Конечно, нет. Понимаете, раньше во всем, в том числе в строительстве, был ручной способ производства. И в нашем городе при его строгом стиле на фасаде одного дома можно было увидеть столько «неровностей», асимметрии – лепнина на наличниках отличалась и так далее. Эти нюансы не очень заметны, но в целом фасад «играл».

Есть такой метод – «штукатурка под рукавицу»: мастер проводил рукавицей по поверхности почти готовой стены, и она получалась слегка волнистой, неровной. Живой. А при нынешних технологиях штукатурных работ, обработки камня стена становится мертвой.

...И что меня в современной реставрации раздражает чрезвычайно – так это стремление сделать памятник «как новенький». Старое здание должно нести признаки стар

Я помню, с одним норвежским реставратором мы гуляли по Царскому Селу; его не впечатлил Екатерининский дворец, но я не мог оттащить его от Турецкой бани с отпавшими кусками штукатурки. Он все восклицал: «Вот эта реставрация!». Я его убеждал – это никакая не реставрация. Но его восхищала именно очевидность старины.

А вот знаменитая Катальная горка в Ораниенбауме после недавней реставрации стала напоминать макет, хотя это, конечно же, подлинный памятник и проект его реставрации был добротным, но там работали люди, которые привыкли делать евроремонт. Они хотели как лучше, сделали все в точности, с ровными по отвесу поверхностями – и убили всю «игру». К тому же была нарушена технология ведения работ, в результате штукатурка уже начинает отваливаться. Памятник потерял патину времени, аромат старины. Что же тогда сказать о Большой оранжерее в Летнем саду, если она, не приведи господь, будет построена? Это будет современное сооружение во вкусе XVIII столетия.

...В Венеции в глаза бросаются облезлые фасады, что помогает увидеть старую кладку и ощутить, таким образом, почтенный возраст города. Реставрация должна сохранять признаки старости. Такой подход требует понимания у людей, которые принимают решения. Требуется и от инвестора понимание того, что приспособление старых зданий, да еще в центре Петербурга, обходится существенно дороже, нежели новое строительство. Я убеждал инвестора, который хочет делать в доме Чичерина, бывшем кинотеатре «Баррикада», гостиницу, бизнес-центр, кино-концертный зал (что в принципе возможно), сохранить старый флигель во дворе, а кое-где и старую штукатурку: это не мешает респектабельности заведения, скорее наоборот, потому что в сто раз интереснее обычной новенькой гостиницы. А этот флигель к тому же рисовал Добужинский. Инвестор соглашался, но на деле сейчас там идет реконструкция, памятнику противопоказанная – так быстрее и дешевле...

– Понятно, когда охраняют шедевры. Но советские охранные списки не включали в себя рядовую архитектуру, а сейчас ее охраняют. Это правильно?

– Я считаю, что центр тяжести охраны сегодня в историческом центре должен быть перенесен как раз на рядовую застройку.

Выскажу почти крамольную мысль: наш город делают неповторимым не памятники. Они замечательны, но не уникальны, они вариации на известные в Европе темы. Уникальным наш город делает именно рядовая застройка. Она сомасштабная, создает единый характер – и притом очень разнообразная. В Париже в старой, но не центральной части города здания похожи друг на друга. А Петербург на редкость разнообразный город именно благодаря своей рядовой застройке. То реплики в сторону ренессанса, то вдруг неорусский стиль, то... Вы идете ну, например, по улицам Рылеева, Кирочной, и вам не скучно: вас всегда поджидает что-то неожиданное, какая-то ранее незамеченная деталь...

Рядовую застройку надо беречь. А пройдите сегодня по Литейному – тут «зуб» вырван, там вырван... Бывает, из комнаты выносишь вещи – и комната не меняется; а убрали некий предмет, не самый большой, люстру, например, и прежней комнаты нет. Разом композиция развалилась. Такая угроза становится реальной для Литейного: убрали один дом – ничего; второй – ничего, третий... А исчезнет четвертый или десятый, казалось бы, самый обычный, погоды не делавший, – и все рассыплется.

– Вы говорите о критической массе утрат. Но есть, наверное, и критическая масса приобретений. Те современные постройки, которые негативно сказываются на облике старого города. Такие, как Монблан на Большом Сампсониевском или новое здание на Владимирской площади...

– Вы удивитесь, но я большой любитель новой архитектуры. Каждый раз, приезжая в Париж, еду в район высоток Дефанс: острые ракурсы, игра отражений на зеркальных поверхностях, причудливые изгибы абстрактных скульптур...

Можно ли строить в исторической части Петербурга современные здания? Я отвечу (к слову сказать, противореча закону) – можно! А в редких случаях даже нужно. Но при двух условиях: новое должно с уважением подчиняться закономерностям застройки данного места и одновременно быть современным, не притворяться стариком.

Включение в контекст – безумно увлекательная и в то же время безумно трудная задача. Потому-то примеров достойной новой архитектуры в Петербурге очень мало... Мне, как ни странно, вспомнился гараж в переулке рядом с бывшим ДЛТ; бизнес-центр на Манежной площади (Караванная, 4), Финское генконсульство на Преображенской площади, жилой дом по Каменностровскому проспекту, 54. Отрицательных примеров, увы, куда больше.

– Говоря о современной архитектуре, было бы странно не упомянуть башню «Газпрома»... Вообще небоскребы в Петербурге возможны?

– В том, что касается небоскребов, есть поучительный пример трех мегаполисов, трех древних городов – Парижа, Лондона и Рима.

В Париже была допущена только одна, но очень большая ошибка в 1960-е годы: строительство билдинга «Монпарнас». Тогда была задумана целая серия небоскребов. Одного оказалось достаточно, чтобы всем стало ясно – они неуместны. Сегодня даже обсуждается вопрос о разборке «Монпарнаса», хотя это дорогое удовольствие. Однако в Париже есть уже упоминавшийся район небоскребов Дефанс. Он не конфликтует с историческим центром, потому что, во-первых, довольно далеко от него, во-вторых, он своей Большой аркой лишь замыкает протяженный ансамбль, начинающийся аркой Карусель.

Опыт Лондона показывает: построите один небоскреб – завтра будет десять. Сегодня Лондон – при всех его замечательнейших архитектурных фрагментах – как целостный городской организм разрушен. На старых фотографиях видно: с противоположного берега Темзы открывался прекрасный вид на собор Святого Павла, который господствовал над всем городом. Сегодня же он почти затерялся среди башен из стекла и стали. Я поднялся на самый верх собора и потратил 10 минут в поисках Тауэра! Где он там? Фитюлечка! Горожане протестовали против современно высотной застройки, протестовал и далеко не последний горожанин принц Чарльз. Но бизнес победил. Кстати, есть один существенный момент, который многое объясняет: Лондон как единый город возник только... в XIX веке! По сути, Лондон – это разные самоуправляющиеся городские образования. Там нет даже

А вот Рим, тоже мегаполис, сумел воздержаться от небоскребов в своей исторической части. И вообще в Италии четко следуют очень жесткому строительному законодательству, понимая, что их культурное наследие – главное и неисчерпаемое богатство страны.

...Для Петербурга строительство небоскреба, я абсолютно убежден, – градостроительная катастрофа. Потому что он находится в вопиющем противоречии с горизонтальным характером города и, конечно, с окружением. Да, газпромовский небоскреб не будет виден с Дворцовой площади, но со Стрелки Васильевского острова, с Университетской набережной и из множества иных эталонных для города точек будет виден преотличнейшим образом. Хочу подчеркнуть, что речь у нас идет о здании, вводящем преувеличенный масштаб, в результате чего находящийся в непосредственной близости величественный собор Смольного монастыря, да и другие наши вертикали превращаются в игрушки. Это обстоятельство принципиально отличает небоскреб от таких технических сооружений, как телевизионная вышка у нас и Эйфелева башня в Париже: ведь они ажурные, как бы лишенные объема.

Я не против небоскребов вообще, но в таком месте, где они не были бы видны из исторического центра. Я даже не против строительства на этом мысе, но в пределах ограничений пока еще существующего высотного регламента. Можно совместить раскопки Ниеншанца и частичную консервацию остатков шведского города с деловым и рекреационным использованием самой территории. Более того: подсчитано, что на этом месте можно добиться такого же выхода площадей и при высоте зданий не более 50 метров. Но цель-то, похоже, иная, цель – обозначение статуса компании почему-то непременно высотным сооружением.

Однако хочу напомнить, что доминанты в нашем городе значимы. Что означает предлагаемая новая доминанта? Господство «Газпрома»? Какой бы могущественной эта компания ни была, это всего лишь компания. Сегодня она есть, а завтра, быть может, сольется с другой и превратится в какой-нибудь «Нефтепром». И дальше что?

А мы имеем дело с городом, который если не вечен, то долговечен. Что говор

Газом же наш город никогда не был славен.

Кроме всего, дело ведь не ограничивается одной башней. Сегодня уже проектируются небоскребы на Васильевском острове. Боюсь, исторический центр окажется попросту в яме или этакой загородке высоток.

Пример перед глазами – Москва. Я причислял себя к тем немногим ленинградцам, которые любили Москву больше, чем Ленинград, отчасти из-за моего интереса к всему древнерусскому. Для меня раньше поездка в Москву была именинами сердца. Теперь старой Москвы нет. Она уже прошла точку невозврата, и еще один небоскреб там уже ничего не ухудшит.

– Вы состоите и в Федеральном совете по сохранению культурного наследия и в местном, петербургском. Это дает возможность влиять на ситуацию?

– Сегодня очень слабую. Прежде всего потому, что решения совета имеют рекомендательный характер, а многие острые проекты и вовсе его минуют.

Вообще же у нас с охраной культурного наследия произошла настоящая трагедия: заботясь о вертикали, власти разрушили одну из действительно важнейших вертикалей. Разделили единую систему органов охраны памятников. Теперь есть органы охраны памятников федеральных и отдельно органы охраны памятников региональных, хотя памятники остаются памятниками независимо от их статуса и принадлежности. Перепутали значение и собственность.

В результате у семи нянек дитя без глазу. ...Кто должен выдавать разрешения на ремонтно-реставрационные работы? Кто должен надзирать? Кто должен отвечать? Некоторое время назад губернатор Матвиенко высказывала возмущение тем, что она не имеет права из городского бюджета выделять деньги на федеральные памятники. Надо отдать Валентине Ивановне должное, она добилась такого права. Но для многих областей нашей необъятной родины это, увы, не имеет значения: на памятники деньги как не выделялись, так и не выделяются. Если сказать точнее, то финансирование покрывает не более 15% от реальных потребностей...

Что же касается конкретно Федерального совета, то там ситуация такая: он остался при Министерстве культуры, а «Росохранкультура» (которая и ведает охраной памятников) вычленена в отдельное ведомство. И если раньше федеральный совет рассматривал все проекты зон охраны городов, а реставрационные проекты по два, а иногда и по три раза, то сейчас работают лишь отдельные секции совета. Грядет приватизация памятников федерального значения, и легко можно представить, какие новые беды нас ждут при существующей неразберихе, при отсутствии системы действенного контроля.

– Михаил Исаевич, напоследок уйдем от сиюминутного к вечному. Вы признанный специалист по русской деревянной архитектуре. Что бы вы рекомендовали посмотреть «деревянного» в нашем каменном городе?

– Я поражу вас, сказав, что Петербург до начала ХХ века был во многом деревянным городом, особенно Петроградская сторона. Очень много погибло во время войны – разбирали дома на топку.

...А из деревянной архитектуры рекомендовал бы посмотреть, безусловно, домик Петра, самую старую постройку нашего города; конечно, Каменноостровский театр (в России всего два деревянных театра осталось – наш и в Архангельском под Москвой); рядом с театром – знаменитую деревянную усадьбу Долгорукова (принца Ольденбургского), на Приморском проспекте – дачу Шишмарева, на Свердловской набережной – дачу Дурново. Все это теперь уже редчайшие образцы деревянного классицизма. Некоторые дачи на Каменном острове дошли до такого состояния, что встает вопрос: что с ними делать? Белый домовой гриб, с которым у нас умеют бороться только огнем и которого на Западе не знают просто потому, что не доводят деревянные строения до такого состояния...

Но мы опять возвращаемся к тому, о чем уже говорили – к необходимости поддержания памятников в достойном состоянии. У нас все еще не понимают: культурное наследие не возобновляемо. Никакая копия не в состоянии восполнить потерю подлинника.

Подготовила Анастасия Долгошева
Ссылка на источник.