Поэт А.Скиндан пишет, что в Петербурге «прошлое буквально застит глаза» (А.Скидан. О пользе и вреде Петербурга для жизни. «Русский журнал. 1997...»), что этот город возник как реминисценция, вернее — псевдореминисценция поверхностно понятого образца абстрактной европейской столицы, ранняя дряхлость которого производит гротескный эффект. И действительно, сфинксы перевезены с Нила на Неву, арка Новой Голландии как будто попала в Петербург из Рима, колонны Биржи вызывают в памяти останки античных храмов. В лице Петербурга Россия вознамерилась пережить разом и античность, и Ренессанс, и барокко, и Просвещение. Граф Л.Ф.Сегюр, побывавший в Петербурге времен Екатерины Второй, был ошеломлен тем, что на одном и том же пространстве можно было одновременно встретить просвещение и варварство, следы 10 и 18 веков, Азию и Европу, скифов и европейцев. В начале 20 века художник А.Бенуа отмечал, что Петербург ничем не напоминает общеевропейский город, поскольку даже занесенные с Запада архитектурные стили приобрели на русской почве особую завершенность и монументальность, петербургские зодчие создали особые стили «петербургского барокко» и «петербургского ампира». «Петербургский стиль» — это реминисценция того, чего в природе не было и быть не могло, «новая виртуальная реальность, сообразная идеологическими воззрениям и политическим целям» основателя города и его последователей (Б.Матвеев. «Северная Пальмира как опыт целесообразного конструирования реальности». «Феномен Петербурга». СП

Именно «мирискусники» и акмеисты способствовали эстетизации Петербурга и «канонизации» его центра. Растиражированные обывателями, красивые идеи были доведены до уровня кича. Большевики особенно преуспели в превращении Петербурга в музей, что подразумевало его особое состояние, представлявшее собой не жизнь, а экспозицию. Существовали замыслы создания в центре города заповедника. Правда, окончательно этим идеям сбыться не пришлось, но вокруг города разрослись новые районы, а ленинградцы заразились ностальгией и трепетным отношением к классике. Петербургский миф, созданный в 19 веке, в советское время не только не погиб, но даже получил новое переосмысление в виде оригинальной региональной идеи, основанной на противопоставлении «золотого» петербургского прошлого советскому областному настоящему (Л.Лурье, А.Кобак. «Рождение и гибель петербургской идеи». Сб. «Современная Россия: взгляд изнутри», Бременский ун-т). Москва как воплощение коммунистической диктатуры представлялась в виде «черной дыры», которая затягивает все лучшее, что по праву должно было принадлежать Петербургу. К тому же литераторам, чье детство и юность пришлись на дореволюционное время, — как эмигрировавшим, так и оставшимся в стране, — было вообще свойственно мифологизировать прошлое, отвергая враждебную советскую реальность. Усилилась западническая тенденция, которая приобрела оппозиционные черты, постепенно расширяясь, начиная с 30-х годов вплоть до последнего времени.

Если в 19 и в начале 20-го века ряд литературных классиков устанавливали деятели культуры и просвещения, а не государство, то в советскую эпоху классика в России — установление государственное, также как и государственное установление Ленинграда «северной культурной столицей», городом-музеем, чему его живые жители до сих пор отчаянно сопротивляются. Таким образом, Ленинград в советскую эпоху оказывается в том же ряду, что и классическое искусство и литература.

В.Шубинский ( «Город мертвых и город бессмертных». «Новый мир» N 4, 2000) пишет, что Ленинград в 1960-1980 годы стал центром свободной мысли, которая была лишена возможности влиять на общественную жизнь.

Культурный контекст способствовал существованию в советском Ленинграде особой литературной школы, которая органически продолжила традиции классической русской литературы: ощущение Ленинграда-Петербурга как парадного обиталища «духа неволи», где вечен конфликт между стихией, государством и личностью. В самом замысле Петербурга не было блага человека как цели, но в советское время в пылу борьбы за светлое будущее, в котором культура будет принадлежать народу, — вопреки лозунгам, «человека забыли», как всегда. Но правда и то, что официально считалось: никакой особой петербургской школы нет, а есть советская литература.

Петербургский миф в современной литературе поддерживался излюбленными сюжетами, основанными на тайне, заключенной в рамки городского пейзажа, где «фантастически сочетаются житейские черты и подробности» (М.Кураев), мотивы преступления и безумия. (Н.Иванова. Загадка и тайна в литературе «петербургского стиля». «Феномен Петербурга». СПб, Блиц, 2000) Сочувствие к маленькому петербургскому человеку, какому-нибудь Евгению, Башмачкину или Мармеладову, ставшему жертвой Города, сменилось в советской литературе пренебрежением к нему.

Судя по проектам городской администрации начала 90-х годов 20 века, оптимальная перспектива города выражается все в той же функции города-музея. (Г.Лебедев. «Феномен Петербурга в региональном контексте». «Феномен Петербурга». СПб, Блиц, 2000), замещая всякие другие функции города культурно-образовательной, музейной и театральной, при этом Петербург становится «столицей культурного наследия», а не актуальной культуры.

Не иначе, — сам Господь благоволит петербургской мифологии, никогда не посылая городским властям достаточно средств на реставрацию. Поэт, через тридцать лет навестивший дом своего детства, найдет все тот же «булыжный и дровяной рай» (Ю.Колкер), где «лестничный пролет, ступени стертые и ржавые перила» (А.Танков).

Именно благодаря этому в Петербурге полно трущоб, в недрах которых рождаются новые петербургские мифы. Почему-то трущобы ни одного российского города никогда не выглядели столь угнетающе, как питерские. Особая «эстетика безобразного» этих мест замечена еще Достоевским: «...какое-то тихо-радостное, светлое ощущение» испытывают его герои от пошлой прозы и скуки длинных желтых и серых заборов. Для Достоевского и его современников Петербург не был еще предметом любования, поскольку начиная с середины 19 века славянофильская идея о чуждости петровских реформ для России начала укореняться в обществе. Задачей писателя того времени было отражение гнилой сущности петербургского быта. Писатели конца 20-го века, казалось бы, занимаются тем же самым, однако с иных идеологических позиций.

«Город с областной судьбой» сегодня завоевал титул «криминальной столицы России». -Выходит серия детективных романов Натальи Александровой, где на фоне будничных питерских пейзажей разворачивается действие, доведенное до гротеска по количеству трупов на квадратный метр городской площади.

И в сознание телезрителей внедряется та же идея. В начале перестройки на экране возникла одиозная фигура ведущего криминальных новостей «600 секунд» Александра Невзорова. В конце 90-х годов криминальные сериалы посыпались, как из рога изобилия: «Агент национальной безопасности», «Улицы разбитых фонарей», «Тайны следствия» — действие этих и еще целой группы телесериалов происходит в Петербурге, но наиболее типичен в этом отношении художественный фильм С.Бодрова «Брат». В большинстве фильмов потомок Раскольникова изображен по принципам американского вестерна. Образ «одинокого ковбоя» (излюбленный имидж — черная кожаная куртка, холодные глаза) примерял на себя и Невзоров. Реальность же несколько сложнее. Писатель Андрей Константинов, руководитель агентства журналистских расследований, знает настоящую разницу между преступным миром Москвы и Петербурга: в Москве, куда стекаются большие деньги, действуют крупные «воры в законе», тогда как в Питере другая волна — «дети перестройки» — гангстеры или бандиты. Понятно, что дела гангстеров более «зрелищны», потому-то их в кино изображают охотнее.

Петербург наших дней нельзя описать ни в духе Достоевского, ни в духе Блока. Genius Loci — Черный Пес-Петербу

Из новопетербургских идей сегодня наиболее занимает умы питерской интеллигенции идея культурного мессианства, выражающаяся в том, что в Петербурге встречаются все культуры. В самом деле, город построен на костях финнов, шведов и новгородцев, это «распутье народов» и до сих пор здесь «пахнет и нищенским богатством Европы, и богатой нищетой России» (А.Блок). По представлению западных исследователей (Соломон Волков), сейчас петербургский миф выходит на новый этап, и наблюдается сознательное сближение культурных полей Москвы и Петербурга.

Так ли уж плохо, что в основе жизни города лежит не реальность, а мифология? Может быть, именно благодаря этому в нем и рождается из поколения в поколение особая порода людей? Даже если своеобразие этой породы — все из той же области петербургской мифологии.

«Чрезвычайно нецелесообразно помещать сердце на кончике пальцев», — писал Дидро, имея в виду Петербург.